yury_finkel: (Default)
[personal profile] yury_finkel

2.6. Сталинская партийная линия в кризисе

Однако экономическое и общественное развитие советского общества на переходной стадии от капитализма к социализму продолжало быть отмечено печатью ряда противоречий, чьё решение удалось в недостаточной мере или вовсе не удалось. Как в промышленности и торговле, так и в сельском хозяйстве борьба по вопросу «Кто кого?» ещё не закончилась.

Советский Союз продолжал оставаться аграрной страной с преобладающим сельским населением, а промышленность, несмотря на большие достижения, отставала от общего развития экономики. Она достигла довоенного уровня, но на основе починки старых производственных фондов. Значительный прогресс с ускоренным развитием на этой устаревшей базе был невозможен. Но это означало, что промышленность и в будущем не сможет обеспечить сельское хозяйство и крестьян необходимыми тракторами, машинами, инструментами и товарами, в которых они нуждались и которые должны были быть платой за их поставку зерна и других сельскохозяйственных продуктов. Дальнейшая диспропорция всё более угрожала союзу между рабочим классом и крестьянством — так называемой «смычке» — и вела к растущему недовольству и даже сопротивлению, главным образом, со стороны богатых крестьян, поставлявших бо́льшую часть товарного зерна, необходимого для обеспечения и экспорта. И половинчатые изменения не смягчили этот давно обострившийся конфликт и не предотвратили его дальнейшее обострение.

Основная линия проводившейся до сих пор политики в деревне, несмотря на требования оппозиции, не была изменена, а продолжала следовать тому представлению, что развитие сельскохозяйственных производительных сил и вовлечение крестьянства в разного рода кооперативы — но только в сфере обращения — приведёт к постепенному врастанию крестьянства в социализм, поскольку промышленность уже является социалистической, а кооперативы также находятся под управлением социалистического государства. Хоть это и медленный процесс, происходящий, по словам Бухарина, черепашьим шагом, но зато это безопасный путь без серьёзного обострения классовой борьбы или даже гражданской войны. Сталин также неоднократно делал заявления в том же духе о том, что неправильно обострять классовую борьбу в деревне, поскольку это приведёт к гражданской войне, а в таких условиях невозможно никакое строительство социализма.

Эта концепция, которая по сути шла от Бухарина и основывалась на частично неверной интерпретации ленинской работы «О кооперации», имела некоторые разумные аспекты, но для генеральной линии социалистического строительства она была слишком односторонней. В условиях нэповской рыночной экономики она вела не только к росту производства зерна, но и к совершенно другим результатам, а именно к более быстрому социальному расслоению крестьянства на бедных и богатых крестьян, к росту числа богатых середняков, а также кулаков, то есть слоя сельских капиталистов. Они могли накапливать денежный капитал, но не могли использовать его ни в производстве, ни для потребления, так как промышленность не была способна удовлетворить спрос. Следовательно, их заинтересованность в дальнейшем увеличении производства угасла, и они уже больше не хотели поставлять товарное зерно государству по низким фиксированным ценам, а предпочитали продавать его на свободном рынке, на котором можно было достичь спекулятивных цен, либо припрятывать его, надеясь на повышение государственных цен. Всё это в хлебозаготовительной кампании 1927/1928 года не только привело к уже знакомым трудностям, но и приобрело угрожающие масштабы, так как хлебозаготовкам было оказано открытое сопротивление.

Даже возврат к ещё недавно осуждавшимся чрезвычайным мерам принуждения не давал перспективы для обеспечения необходимого количества зерна. Центральный Комитет мобилизовал все силы партии на предотвращение зернового кризиса и его последствий. Сталин сам говорил об этом:

«В этих именно целях и были даны две первые директивы ЦК ВКП(б) о хлебозаготовках (первая — 14.XII.1927 г. и вторая — 24.XII.1927 г.). Ввиду того, однако, что эти директивы не возымели действия, ЦК ВКП(б) оказался вынужденным дать 6.I.1928 года третью директиву, совершенно исключительную как по своему тону, так и по своим требованиям. Директива эта кончается угрозой по адресу руководителей партийных организаций в случае, если они не добьются в кратчайший срок решительного перелома в хлебозаготовках. Понятно, что такая угроза может быть пущена в ход лишь в исключительных случаях, тем более что секретари парторганизаций работают не ради службы, а ради революции. Тем не менее, ЦК счёл уместным пойти на этот шаг ввиду тех исключительных обстоятельств, о которых говорилось выше»1.

Но даже массовые угрозы (какие именно неприятности ожидали тех, кому они были направлены, осталось без упоминания) не принесли результатов, из-за чего Сталин в январе 1928 решил сам осуществить инспекционную поездку в Сибирь для решения кризисной ситуации на «хлебном фронте». Однако он вынужден был констатировать, что сопротивление значительной части крестьянства было настолько сильно, что угрозы голода уже едва ли можно было избежать.

Это заставило Сталина осознать, что односторонняя линия группы вокруг Бухарина, Рыкова и Томского, которую он сам — хотя и с колебаниями — поддерживал и проводил, фактически потерпела крах. Вместо того, чтобы «врастить» крестьянство в социализм, она привела к отрыву от крестьян, к разрушению союза между рабочим классом и крестьянством, и, что было особо опасно, к нехватке зерна, угрожавшей как снабжению населения и Красной Армии, так и необходимому экспорту, а тем самым и импорту других товаров. Это было объективным результатом той «линии партии», которую он до сих пор проводил в борьбе против левой оппозиции. Сталин вынужден был признать, что «всё это, соединённое с такими ошибками в нашей работе, как запоздалый подвоз промтоваров в деревню, недостаточность сельхозналога, неумение извлечь денежные излишки из деревни и т. п., — создали условия, приведшие к кризису в хлебозаготовках»2.

В таких условиях, которые были по большей части результатом проводившейся до того времени партийной линии, Сталин должен был решить, какие изменения теперь были необходимы для выхода из этой кризисной ситуации. Какие существовали альтернативы?

Можно было продолжать прежний курс, сделать богатым середнякам и кулакам ещё больше уступок, выполнить их требования, чтобы они имели больше заинтересованности в увеличении производства хлеба и поставляли государству больше зерна. Бухарин, Рыков и Томский якобы были готовы на это, как позже утверждал Сталин, что, однако, совершенно точно не соответствовало действительности. Поскольку это означало бы допустить капитализм в деревне, а также, через торговлю, и в городе в таком масштабе, что это закрыло бы путь к социализму и, следовательно, сделало бы возможным восстановление капитализма. Нет никаких причин сомневаться, что Бухарин и его сторонники даже и не думали о восстановлении капитализма как общественного строя.

На самом деле они хотели осуществить серьёзные исправления прежнего курса, в основном в отношении слоя кулаков. Они подали такие предложения в Политбюро, но Сталин проигнорировал их, так как хотел использовать необходимую смену партийной линии для усиления своего личного влияния путём вывода из Политбюро тех оставшихся членов, которые ещё происходили из старой гвардии Ленина. Почему? Без сомнения, потому, что Бухарин, Рыков и Томский продолжали сохранять определённую меру самостоятельности, а также потому, что они всё ещё воплощали в себе остатки коллективности руководства. Сейчас Сталин, очевидно, увидел момент, подходящий для того, чтобы окончательно положить этому конец.

Второй вариант состоял в том, чтобы насильственно сломить сопротивление крестьянства, то есть в определённой мере вернуться к методам военного коммунизма и обязательной поставкой хлеба (продразвёрсткой) гарантировать снабжение и экспорт. Но это означало бы обострить классовую борьбу настолько, что она должна была бы привести к гражданской войне. Таким образом союз между рабочим классом и крестьянством был бы надолго уничтожен, и тогда действительно могли бы возникнуть условия для контрреволюции и для восстановления капитализма.

Третья возможность состояла в том, чтобы объединить в основном бедных крестьян, производивших лишь для собственных потребления и почти не производивших товарного зерна, в производственные кооперативы (колхозы), чтобы тем самым повысить товарное производство зерна. Это был именно тот путь, который Ленин и Троцкий с самого начала переходного периода называли единственным пригодным способом перехода крестьян к социализму. Но это решение потребовало бы сразу обеспечить их тракторами, сельскохозяйственными машинами и инвентарём настолько, чтобы стало возможным эффективное ведение хозяйства на больших площадях. У бедняков не было ни тяглового скота, ни машин, их сохи не могли обрабатывать большие площади. Однако для этого было также необходимо, чтобы большие преимущества кооперативных предприятий были бы заметны и их можно было бы демонстрировать на уже существующих и хорошо работающих производственных кооперативах, и чтобы велась соответствующая работа по убеждению, как этого требовал Ленин. Но таких успешных сельскохозяйственных предприятий, которые можно было поставить в пример, не было нигде, всего этого не было и в помине.

Сталин сам вынужден был это признать, заявляя:

«Что же касается охвата сельского хозяйства, так сказать, изнутри, по линии сельскохозяйственного производства, то в этой области сделано у нас страшно мало. Достаточно сказать, что колхозы и совхозы дают в настоящее время всего 2 проц. с лишним всей сельскохозяйственной продукции и 7 проц. с лишним товарной продукции»3.

Но почему было сделано так мало для этого? Почему было допущено, чтобы 90 процентов товарного зерна поставлялось единоличными хозяйствами? Потому что Центральный Комитет под руководством Сталина, Бухарина, Рыкова и Томского проводил неверную линию и объявлял серьёзные предупреждения оппозиции всего лишь капитулянтством и антипартийной линией. Такое отношение, очевидно, было вызвано не столько фактами, сколько слепой враждебностью к оппозиционерам, при этом личные мотивы, к сожалению, здесь играли несоразмерную роль.

Значит, Сталин знал необходимые предпосылки коллективизации. Он сам об этом говорил неоднократно.

«Всеохватывающая коллективизация наступит тогда, когда крестьянские хозяйства будут перестроены на новой технической базе в порядке машинизации и электрификации, когда большинство трудового крестьянства будет охвачено кооперативными организациями, когда большинство деревень покроется сельскохозяйственными товариществами коллективистского типа. К этому дело идёт, но к этому дело ещё не пришло и не скоро придёт»4.

А для того, чтобы подготовить такое развитие, нужно было ускоренно развивать промышленность, чтобы производить необходимые трактора, инструменты и машины. Но это правильное требование оппозиции было отвергнуто как «сверхиндустриализация». Сталин также знал, что крестьяне как действующие частным образом землевладельцы по своей мелкобуржуазной природе не были сами по себе склонны к коллективным формам труда и к социализму, а, как он сам говорил, должны были быть приведены к ним примером и убеждением на добровольной основе, что, естественно, требовало времени.

Поэтому сейчас он попал в дилемму, которая в конечном счёте оставила ему лишь возможность начать коллективизацию сельского хозяйства при отсутствии — по его собственной вине — как технических, так и идеологических условий.

В этих обстоятельствах, возникших, однако, в результате предыдущей ошибочной политики, он практически не имел другого выхода, поскольку он никоим образом не мог вернуться к капитализму, а также не хотел рисковать новой гражданской войной. Поэтому внезапный поворот к коллективизации и в необходимой связи с этим к ускоренной индустриализации стал теперь неизбежным, и в этом смысле также исторически необходимым. Но в то же время он был и панической реакцией на внезапно выявившееся фиаско прежней линии партии, поскольку она вовсе не была результатом глубокого анализа и обдуманной дальновидной политики, как Сталин позже стремился представить. Это было именно характерной чертой прагматически-утилитарной политики Сталина: она не основывалась на тщательном анализе объективных условий и возможностей, из-за чего он не был способен найти курс с долговременной перспективой.

Вопрос, из-за чего Сталин вопреки решениям XV съезда и вопреки своим собственным заявлениям осуществил эту внезапную смену курса, часто обсуждался и зачастую представлялся непонятным произволом. Так, Ганс Кальт в своей в целом весьма поучительной работе об истории СССР спрашивает:

«Почему произошло это объявление войны кулакам и многим середнякам в советской деревне? […] Это ведь был решающий шаг в сторону от ленинского наследия к тому вырождению, которое сегодня часто называют сталинизмом»5.

Совершенно правильно Кальт отвергает как неубедительное данное позднее объяснение, что нависшая международная угроза Советскому Союзу заставила Сталина перейти к срочно ускоренной индустриализации и к насильственной коллективизации для обеспечения обороноспособности страны. Также и то предположение, что Сталин таким образом преимущественно стремился к более сильной мобилизации рабочего класса и сельской бедноты, Кальт считает необоснованным, и ниже он ставит решающий вопрос:

«Побудила ли Сталина к этому повороту жажда власти? При этом неизбежно и те двое, которых Ленин пятью годами ранее в своём письме к ЦК рекомендовал на руководящие посты и которые, помимо Сталина, ещё оставались в руководстве, а именно Бухарин и Пятаков, тоже должны были перейти на другую сторону. Было ли это основным намерением Сталина?

Хотя для кого-то признание этого может оказаться болезненным, многое свидетельствует в пользу его истинности»6.

Однако в этом Кальт ошибается, как и многие другие авторы, желающие приписать внезапный поворот сталинской политики только его чертам характера и прежде всего его жажде власти, так как этим они игнорируют объективные и общественные условия, возникшие вследствие его политики, и таким образом остаются в рамках субъективистского понимания истории. Фактически именно эти объективные условия заставили его выбирать из вышеупомянутых альтернатив, и поскольку две первых по разным причинам были невозможны для него, то в данных обстоятельствах лишь третья казалось ему наиболее подходящей. Тот факт, что он выбрал её, в то же время показывает и некоторые из черт его характера: его беспринципность, проявившуюся в его прагматически-волюнтаристской политике (причём он, нимало не сомневаясь, перенял большинство предложений оппозиции, против которых он до того момента боролся как против троцкизма), его сознание и желание власти, связанное с его убеждением, что насилием можно достигнуть всего, и его цинизм и грубость в отношениях с соратниками.

Он сознавал, что этим решением он должен начать борьбу против Бухарина, Рыкова, Томского и их сторонников, но это вполне его устраивало, потому что он, убрав их, мог ликвидировать последние остатки коллективности, которая ещё могла существовать в Политбюро. В этом пункте Кальт, конечно, прав, но это не было главной причиной. Кроме того, в данном случае он ошибается ещё и в отношении личностей, так как тогда препятствием для Сталина был не Пятаков, а близкие к Бухарину Рыков и Томский, как члены Политбюро с ленинских времён. А Пятаков тогда только что отошёл от оппозиции Троцкого, Зиновьева и Каменева и покорился Сталину. Позднее он был назначен директором Госбанка, выбран в ЦК и затем как первый заместитель наркома тяжёлой промышленности Орджоникидзе играл решающую роль в процессе индустриализации, до тех пор, как в сентябре 1936 года он был арестован и на процессе так называемого «параллельного центра» в 1937 году приговорён к смертной казни и расстрелян.

Внезапный поворот Сталина своими последствиями привёл к ещё большей панике во всём сельском хозяйстве, так как он произошёл совершенно неожиданно. Но из того факта, что как индустриализация, так и коллективизация сельского хозяйства были необходимы для строительства социализма и потому прогрессивны, нельзя сделать вывод, что этот поворот в сталинской политике нужно расценивать исключительно положительно, как это зачастую делалось и делается. Потому что при этом нельзя упускать из внимания ни ненужную задержку, ни насильственные методы принуждения, ни отрицательные экономические, социальные, политические и идеологические последствия. Они не были ни необходимыми, ни неизбежными, а привели к большим социальным потерям (в частности, к катастрофическому голоду) и к другим отклонениям в развитии, от которых Советский Союз страдал в течение долгого времени.

И сейчас за этой новой «линией» Сталина следовали лишь с колебаниями, потому что, очевидно, было невозможно за короткое время достигнуть того, чтобы создающиеся колхозы преодолели хлебный дефицит. Кроме того, новый курс противоречил решению только недавно произошедшего XV съезда, высказавшегося против слишком торопливой коллективизации. Поэтому Сталин сначала выдвинул лозунг:

«Значит ли это, что мы переносим центр тяжести уже теперь на совхозы и колхозы? Нет, не значит. Центр тяжести остаётся на данной стадии в области дальнейшего поднятия индивидуального мелкого и среднего крестьянского хозяйства. Но это значит, что одной лишь этой задачи уже недостаточно теперь. Это значит, что настало время, когда мы должны эту задачу дополнить практически двумя новыми задачами о развитии колхозов и развитии совхозов»7.

Почему момент для перехода к коллективизации настал только после того, как прежняя партийная линия потерпела крах — об этом Сталин не сказал ни слова, а оборот «это значит» не является аргументом ни по факту, ни по логике. Сталин должен был также признать, что из-за ошибок его политики союз между рабочим классом и крестьянством был нарушен. Это был ещё не «размычка», по его выражению, но и не «пустяковина», потому что это была

«угроза смычке рабочего класса и крестьянства. Этим, собственно, и объясняется, что у некоторых работников нашей партии не хватило спокойствия и твёрдости для того, чтобы трезво и без преувеличений оценить создавшееся положение»8.

Последняя фраза примечательна не только странной логикой — точнее, её отсутствием, — но и тем, что она ещё раз ясно показала, каким образом сталинская идеология представляла все негативные результаты неправильной политики, а именно: «некоторые работники» не смогли трезво оценить положение, но это были в основном работники низшего звена, в то время как ЦК и генеральный секретарь, конечно же, всегда следовали правильной «линии партии». Но в данном случае стрела была пущена главным образом в Бухарина, Рыкова и Томского и их сторонников в наркоматах сельского хозяйства и финансов, среди которых был, в частности, заместитель наркома Фрумкин, имя которого Сталин позже, уже в 1952 году (после XIX съезда), использовал против Микояна, так как и тот и другой якобы слишком потакали крестьянству. Выход из кризисной ситуации должен был сейчас состоять в начале коллективизации,

«чтобы объединить постепенно обособленные мелкие и средние крестьянские хозяйства в крупные коллективы и товарищества, как совершенно добровольные объединения, работающие на базе новой техники, на базе тракторов и прочих сельскохозяйственных машин»9.

Однако и сам Сталин сознавал, что такие преобразования сельского хозяйства невозможны за два или три года, они потребуют многих лет напряжённого строительства, как он сам выразился.

В то время как ещё совсем недавно оппозиция упрекалась в том, что она преувеличивает опасность капиталистических сил, из-за чего впадает в отчаяние и пораженчество и распространяет капитулянтскую идеологию, теперь в речах Сталина внезапно появляются совсем другие ноты, и сейчас говорилось уже о правом оппозиционном уклоне в партии.

«В чём состоит опасность правого, откровенно оппортунистического уклона в нашей партии? В том, что он недооценивает силу наших врагов, силу капитализма, не видит опасности восстановления капитализма, не понимает механики классовой борьбы в условиях диктатуры пролетариата и потому так легко идет на уступки капитализму, требуя снижения темпа развития нашей индустрии, требуя облегчения для капиталистических элементов деревни и города, требуя отодвигания на задний план вопроса о колхозах и совхозах, требуя смягчения монополии внешней торговли и т. д. и т. п.»10

Все элементы «линии партии», которые до сих пор энергично защищались от оппозиции как единственно правильные и «ленинские», сейчас внезапно стали «опасностью», а их недооценка — «правым уклоном».

Хотя Сталин до нынешнего момента поддерживал линию Бухарина и Томского, исходившую из постепенного врастания крестьянства в социализм, и потому сделал её «линией партии», сейчас он всё больше и больше удалялся от этого курса. Он ссылался на ту верную идею, что социализму нужна единая экономическая основа.

«Нельзя без конца, т. е. в продолжение слишком долгого периода времени, базировать Советскую власть и социалистическое строительство на двух разных основах, на основе самой крупной и объединённой социалистической промышленности и на основе самого раздробленного и отсталого мелкотоварного крестьянского хозяйства. Нужно постепенно, но систематически и упорно переводить сельское хозяйство на новую техническую базу, на базу крупного производства, подтягивая его к социалистической промышленности. Либо мы эту задачу разрешим, — и тогда окончательная победа социализма в нашей стране обеспечена, либо мы от неё отойдём, задачи этой не разрешим, — и тогда возврат к капитализму может стать неизбежным»11.

Хотя основная идея совершенно верна, выводы, которые Сталин сделал из неё, недостаточно продуманы, так как социалистическое преобразование сельского хозяйства ещё не гарантирует окончательной победы социализма и не делает восстановление капитализма навсегда невозможным. Однако несмотря на понимание того, что коллективизация сельского хозяйства необходима для достижения социализма, Сталин всё же хотел сохранить приоритет единоличных сельских хозяйств, так как он встретил сопротивление в Политбюро и поэтому должен был поначалу искусно маневрировать. Он столкнулся с опасением многих членов Политбюро, что слишком поспешная и слишком принудительная ускоренная коллективизация могла создать большие трудности и поставить под удар хлебозаготовки. И сам Сталин знал, что наибольшая часть товарного зерна поставляется частными хозяйствами середняков и кулаков.

«Понятно, что ежели подойти к делу с точки зрения удельного веса тех или иных форм сельского хозяйства, то на первое место надо поставить индивидуальное хозяйство, ибо оно даёт почти в шесть раз больше товарного хлеба, чем колхозы и совхозы. Но если подойти к делу с точки зрения типа хозяйства, с точки зрения того, какая из форм хозяйства является наиболее близкой нам, то на первое место надо поставить колхозы и совхозы, представляющие высший тип сельского хозяйства в сравнении с индивидуальным крестьянским хозяйством. Неужели ещё надо доказывать, что обе точки зрения одинаково приемлемы для нас?»12

Конечно, совершенно верно то, что социалистическое сельское хозяйство может развиваться только в форме колхозов и совхозов, но эта идея в политике, проводившейся до тех пор, в основном игнорировалась. Беспринципность, прагматизм и неустойчивый характер сталинистской политики и идеологии особенно ясно проявляется в формуле, что обе точки зрения одинаково приемлемы. Какой смысл был в том, чтобы теоретически поставить колхозы на первое место, если в практической экономической политике индивидуальное крестьянское хозяйство продолжало занимать первое место?

Эта внезапная перемена, так же как и неясные заявления Сталина внутри партии, естественно, привели к заметной неуверенности, появились слухи, что в Политбюро существуют большие расхождения взглядов. Сталин сначала решил выступить против этих слухов. На вопрос «Ну, а как в Политбюро? Есть ли в Политбюро какие-либо уклоны?» он ответил: «В Политбюро нет у нас ни правых, ни „левых“, ни примиренцев с ними. Это надо сказать здесь со всей категоричностью»13.

Это заявление было настолько же категорично, насколько и неверно, так как в Политбюро были не только колебания, но и сопротивление. Даже у верных последователей Сталина появились сомнения: Калинин и Ворошилов выразили опасения в возможности нарушения снабжения, Орджоникидзе и Рудзутак присоединились к ним. Только Молотов, Микоян и Куйбышев поддержали действия Сталина. Когда выяснилось, что колхозы, создававшиеся вначале медленно, совсем не могли компенсировать дефицит зерна, он начал продвигать ускорение коллективизации. Партработники сельскохозяйственных регионов теперь под постоянным давлением ЦК начали соревноваться за лучшие результаты, потому что их работа оценивалась по прогрессу коллективизации.

Но таким образом очень быстро пошла лавина, буквально накрывшая деревню. Поднятый Сталиным лозунг «ликвидации кулака как класса» и широкой коллективизации сельского хозяйства вызвал всё более частое использование насильственных средств принуждения, так как крестьянские массы вовсе не собирались добровольно вступать в колхозы, ещё не обладавшие материально-техническим оснащением для эффективного ведения хозяйства на больших площадях. Однако партработники были вынуждены объявлять о быстром прогрессе коллективизации. Самым важным аргументом, которым достигалось «добровольное вступление» не только отдельных крестьян, но и целых деревень и регионов, зачастую был наган (распространённое тогда оружие) и угроза ГПУ.

Кроме того, не существовало чётких правил того, какие сельские производительные силы и в какой форме должны обобществляться, так что зачастую и мелкий скот, и дворовая птица, и все инструменты экспроприировались и помещались в колхозные фонды. Также недостаточно чётко было указано, кого нужно считать кулаком, так что и большая часть сколько-нибудь богатых середняков считалась вражескими капиталистическими элементами и поэтому их без остатка экспроприировали, выгоняли из дома и депортировали в дальние регионы Сибири и Казахстана.

В то время как Сталин ещё недавно недвусмысленно заявлял, что борьба с кулаками должны вестись исключительно на экономическом поле, что экспроприации противозаконны и что чрезвычайные меры должны использоваться только в случае нарушения законности в отношении спекуляции хлебом, теперь классовая борьба против них осуществлялась преимущественно неприкрытым насилием вплоть до уничтожения, причём важный мотив этой политики состоял в намерении с помощью экспроприированных у кулаков средств производства обеспечить хотя бы минимальное оснащение колхозов, так как сельская беднота и малоземельные едва ли обладали большими средствами производства. Но ведь можно было бы принимать и тех многоземельных крестьян, которые относились лояльно к советской власти. Такое предложение сделала комиссия ЦК, выработавшая ведущую линию для коллективизации, но Сталин резко отверг её. Он хотел насильно обострить классовую борьбу и «ликвидировать кулачество как класс», хотя с точки зрения марксистской классовой теории совершенно бессмысленно называть классом маленький общественный слой крестьянства, многоземельных или кулаков, так как единичные слои неоднородного крестьянства не составляли самостоятельного класса, и переходы между середняками и кулаками часто были весьма текучими14. Но практическая политика Сталина плевала на марксистскую теорию, чаще всего достаточно было сослаться на всевозможные цитаты из Ленина, чтобы одёрнуть противников этой неверной «линии» и обезоружить их, хотя в этом случае не было даже и подходящей цитаты из Ленина.

Однако это насильственное взаимное обострение классовой борьбы на селе, вскоре принявшее черты гражданской войны, создало благоприятные политико-идеологические условия, позволившие Сталину не только убрать своих противников из Политбюро, но и подорвать остатки коллективности и тем самым очень приблизиться к своей цели единоличной власти. Из-за этого дискуссии в Политбюро приобрели характер личных нападок, так как Сталин сразу начал непривычно резко критиковать Бухарина и с помощью интриг дискредитировать его, что очень обеспокоило даже Орджоникидзе. В письме Рыкову он писал:

«Без невероятно жестоких потрясений в партии не пройдёт никакая дальнейшая драка. Надо исходить из этого. Я глубоко убеждён, что изживём всё. По хлебу и другим подобным вопросам можно спорить и решать, но это не должно вести к драке […] Коренных разногласий нет, а это главное […] По-видимому, отношения между Сталиным и Бухариным значительно испортились, но нам надо сделать всё возможное, чтобы их помирить»15.

Так думали по крайней мере многие члены Политбюро, так как к тому времени все осознали, что прежняя линия партии нуждается в серьёзном исправлении. Поскольку Бухарин и Рыков тоже выдвинули предложения в этом духе, речь на самом деле должна была идти лишь о нахождении подходящего пути для исправления. Поэтому в действительности не было фактической причины для обострения разногласий. Но почему же дискуссия в Политбюро всё-таки привела к столь острому столкновению и даже к исключению Бухарина, Рыкова и Томского из Политбюро? Хлевнюк считает:

«Трения в Политбюро необязательно привели бы к полному расколу, если бы никто из членов „коллективного руководства“ не предъявлял претензий на единоличную власть»16.

Это объяснение, скорее всего, попадает в точку.


1И. В. Сталин. Первые итоги заготовительной кампании и дальнейшие задачи партии: Ко всем организациям ВКП(б). Сочинения, т. 11, стр. 11–12.
2Там же, стр. 14.
3И. В. Сталин. Политический отчёт Центрального Комитета XV съезду ВКП(б). Сочинения, т. 10, стр. 307.
4И. В. Сталин. Беседа с иностранными рабочими делегациями 5 ноября 1927 г. Сочинения, т. 10, стр. 225.
5Hans Kalt: Der lange Schatten Stalins. Zur Geschichte der Sowjetunion un zum Scheitern des sowjetischen Modells [Ганс Кальт. Длинная тень Сталина. Об истории Советского Союза и о крахе советской модели]. Кёльн, 2010, стр. 61.
6Там же, стр. 63.
7И. В. Сталин. Членам Политбюро ЦК. Ответ Фрумкину. Сочинения, т. 11, стр. 123.
8И. В. Сталин. Об итогах июльского пленума ЦК ВКП(б). Сочинения, т. 11, стр. 206.
9Там же, стр. 209.
10И. В. Сталин. О правой опасности в ВКП(б). Сочинения, т. 11, стр. 231.
11И. В. Сталин. Об индустриализации страны и о правом уклоне в ВКП(б). Сочинения, т. 11, с. 253.
12Там же, стр. 263.
13И. В. Сталин. О правой опасности в ВКП(б). Сочинения, т. 11, стр. 236.
14Прим. переводчика. Точнее было бы сказать, что середняки и кулаки представляли собой особые слои внутри классов мелкой буржуазии или буржуазии (в отношении последнего существуют сомнения). В любом случае кулачество не представляло собой отдельный класс.
15Письмо Орджоникидзе Рыкову, цит. по: О. Хлевнюк. Жизнь одного вождя. — М., 1999.
16Там же.