yury_finkel: (Default)
[personal profile] yury_finkel

Сталин в своей речи на мартовском пленуме 1937 года пытался оправдать огромное число арестов и расстрелов, а также теоретически оправдать волну террора. Однако было бы чрезмерным преувеличением здесь говорить о «теории», как верно заметил Троцкий:

«Говорить о теоретическом уровне этой речи нет возможности: она не только вне теории, но и вне практики в серьёзном смысле слова. Это не более как инструкция по использованию совершённых подлогов и по подготовке новых»2.

Какие аргументы представил Сталин?

«Во-первых, вредительская и диверсионно-шпионская работа агентов иностранных государств, в числе которых довольно активную роль играли троцкисты, задела в той или иной степени все или почти все наши организации — как хозяйственные, так и административные и партийные.

Во-вторых, агенты иностранных государств, в том числе троцкисты, проникли не только в низовые организации, но и на некоторые ответственные посты.

В-третьих, некоторые наши руководящие товарищи как в центре, так и на местах не только не сумели разглядеть настоящее лицо этих вредителей, диверсантов, шпионов и убийц, но оказались до того беспечными, благодушными и наивными, что нередко сами содействовали продвижению агентов иностранных государств на те или иные ответственные посты»3.

Он тщательно избегал упоминания о том, кто же назначал наркомов, их заместителей и высших руководителей организаций; обвинения в том, что они агенты вражеских держав, он не подкрепил никакими доказательствами. Затем он поставил вопрос, как стало возможно, что столь большое количество вражеских агентов смогло пробраться во все советские органы.

«Так в чём же дело? Откуда такое ротозейство, беспечность, благодушие, слепота?

Дело в том, что наши партийные товарищи, будучи увлечены хозяйственными кампаниями и колоссальными успехами на фронте хозяйственного строительства, забыли просто о некоторых очень важных фактах, о которых большевики не имеют права забывать. Они забыли об одном основном факте из области международного положения СССР и не заметили двух очень важных фактов, имеющих прямое отношение к нынешним вредителям, шпионам, диверсантам и убийцам, прикрывающимся партийным билетом и маскирующимся под большевика»4.

Это, однако, малоубедительное объяснение, так как сразу стоило бы спросить, что же в это время сделал Центральный Комитет под «мудрым» руководством Сталина, как к тому времени привыкли говорить, со всегда верной партийной линией, для руководства партией и предотвращения проникновения столь огромного количества вражеских агентов даже на высшие должности в партии и государстве? Кроме того, конечно, трудно понять, как «наши партийные товарищи», которым уже долго вбивали в голову, какими опасностями грозит Советскому Союзу деятельность троцкистских и зиновьевских (а вскоре и бухаринских) предателей на службе иностранных держав, могли просто «забыть» об этом, хотя это ежедневно повторялось в «Правде» и во всех средствах информации.

Сталин вынужден был подчеркнуть ещё раз:

«Обо всём этом забыли наши партийные товарищи и, забыв об этом, оказались застигнутыми врасплох.

Вот почему шпионско-диверсионная работа троцкистских агентов японо-немецкой полицейской охранки оказалась для некоторых наших товарищей полной неожиданностью»5.

Это не только оказалось неожиданностью для товарищей тогда, но остаётся неожиданным и сегодня. Потому что среди арестованных, обвинённых и приговорённых, как ни странно, не нашлось ни одного иностранца, который был бы послан как шпион и убийца в Советский Союз для организации «пятой колонны». На московских процессах обвинялись исключительно высшие функционеры ВКП(б) и советского правительства, а точнее, речь шла о старой группе большевистского руководства дореволюционного времени, революционного времени, времён гражданской войны и начинавшегося строительства социализма. Они были без малейшего доказательства просто объявлены агентами и наймитами иностранных держав, главным образом нацистской Германии. А их единственным нанимателем всегда якобы был Троцкий, который словно был назначен всеобщим агентом — то английских, то французских, то германских империалистов.

Настоящий перл аргументации представляет собой такое поучение Сталина:

«Теперь, я думаю, ясно для всех, что нынешние вредители и диверсанты, каким бы флагом они ни маскировались — троцкистским или бухаринским, давно уже перестали быть политическим течением в рабочем движении, что они превратились в беспринципную и безыдейную банду профессиональных вредителей, диверсантов, шпионов, убийц. Понятно, что этих господ придётся громить и корчевать беспощадно, как врагов рабочего класса, как изменников нашей Родины. Это ясно и не требует дальнейших разъяснений»6.

Были ли прежние вредители и диверсанты, в отличие от нынешних, течением в рабочем движении или они перестали быть таковыми, это не интересовало Сталина. Ясно было только одно:

«Понятно, что этих господ (то есть Троцкого, Зиновьева, Каменева, Бухарина, Рыкова, Раковского, Радека, Смилгу, Сокольникова, Пятакова и так далее — А. К.) придётся громить и корчевать беспощадно, как врагов рабочего класса, как изменников нашей Родины».

«Нужно […] разъяснить, что в борьбе с современным троцкизмом нужны теперь не старые методы, не методы дискуссий, а новые методы, методы выкорчёвывания и разгрома»7.

Это означало, что на будущих процессах будут уже только смертные приговоры.

Троцкий внимательно следил за развитием инсценированных процессов, он очень глубоко анализировал уловки и ложь обвинителя Вышинского и зачастую противопоставлял им простые соображения и факты, которые можно было легко проверить. Но он также мог иронично обсуждать абсурдные построения Сталина и Вышинского и высмеивать их. Например, он писал, приводя высказывания Вышинского:

«В этой преступной деятельности премьеры, министры, маршалы и послы неизменно подчинялись одному лицу. Не официальному вождю, нет — изгнаннику. Достаточно было Троцкому пошевелить пальцем, и ветераны революции становились агентами Гитлера и микадо. По „инструкции“ Троцкого, через случайного корреспондента ТАСС, руководители промышленности, транспорта и сельского хозяйства разрушали производительные силы страны и её культуру. По пересланному из Норвегии или Мексики приказу „врага народа“ железнодорожники Дальнего Востока устраивали крушение воинских поездов и маститые врачи Кремля отравляли своих пациентов. Вот какую поразительную картину советского государства вынужден дать Вышинский на основании разоблачений последних процессов! Но здесь возникает затруднение. Тоталитарный режим есть диктатура аппарата. Если все узловые пункты аппарата заняты троцкистами, состоящими в моём подчинении, почему, в таком случае, Сталин находится в Кремле, а я в изгнании?»8

Как говорят, Сталин пришёл в бешенство от этого замечания, что легко понять, так как его помощники Ежов и Вышинский в своих вымышленных показаниях часто допускали логические ошибки.

Вскоре после пленума ЦК выяснилось, что этими смертными приговорами опасность ещё не ликвидирована. Слишком многие вражеские агенты с партбилетом в кармане продолжали оставаться на влиятельных постах. После того как первый эшелон старых большевиков был уничтожен, теперь пришла очередь более молодого второго эшелона из Политбюро, Центрального Комитета и Совнаркома, хотя они были по большей части учениками, верными сторонниками и приверженцами Сталина и его режима.

Утверждение, без конца повторяемое Сталиным, Ежовым и Вышинским, что Троцкий и все его помощники — агенты германского фашизма, оказалось обоюдоострым. Руководство разведки фашистского правительства, конечно, знало, что эти обвинения вымышленны, поскольку они были удобны не только для дискредитации противников Сталина, но и для того, чтобы представить их преступниками. Но германская разведка таким образом получила очень эффективное средство влияния на советское руководство путём дезинформации и дезорганизации. Ей нужно было лишь запустить слухи, что ещё больше высокопоставленных функционеров СССР являются агентами на службе фашистского режима, и позаботиться об их ненавязчивом распространении. Очевидно, это оружие было использовано главным образом для дискредитации и подведения под подозрения руководства Красной Армии, а среди него в особенности маршала Тухачевского. В этом отношении Советский Союз действительно был атакован империалистическими разведками.

Это было относительно легко, так как в течение долгого времени между Красной Армией и германским рейхсвером существовали тесные взаимовыгодные отношения по договорённости обоих правительств. Германский рейхсвер использовал их для обхода ограничений Версальского договора, который Советский Союз не признавал, а Красная Армия использовала их для своей модернизации и повышения боеспособности. Прошлые контакты между руководством Красной Армии и рейхсвером были теперь использованы, чтобы посеять подозрение в том, что Тухачевский и другие генералы, возможно, стали предателями. Во всяком случае удалось не только запустить такие слухи, но и через президента Чехословацкой республики Эдварда Бенеша передать предупреждение Сталину, известному своей чрезвычайной подозрительностью. Кроме того, в Советском Союзе существовали некоторые обстоятельства, которые облегчили эту провокацию. Это были, с одной стороны, очень натянутые отношения между наркомом обороны Ворошиловым и его заместителем Тухачевским, фактически руководившим Красной Армией и пользовавшимся высоким уважением как военный специалист. Ворошилов, напротив, совершенно не годился для своего поста, о чём генералы Красной Армии, естественно, знали. В то время как военные способности Ворошилова ограничивались опытом гражданской войны в основном в виде партизанских сражений мелких самостоятельных групп, Тухачевский был на уровне современной военной науки и настойчиво боролся за модернизацию Красной Армии, особенно техническую.

Он правомерно исходил из того, что в будущей войне танки, механизированные соединения и самолёты будут играть решающую роль, в то время как кавалерия больше не будет иметь значения. Но в этом он встретил сопротивление не только Ворошилова, но и старого кавалериста Будённого.

Тухачевский уже на XVII съезде вызвал недовольство Сталина, так как он в своем выступлении не подпевал всеобщим дифирамбам, а представил и обосновал своё предложение более быстрой технической модернизации Красной Армии. Высшие генералы Красной Армии разделяли и поддерживали его взгляды, поэтому между ними и Ворошиловым тлел скрытый конфликт, кроме того, не так уж абсурдно предположение, что генералитет стремился заменить неспособного Ворошилова. Конечно, это было легко интерпретировать как попытку военного переворота, поэтому недоверчивый Сталин решил поддержать Ворошилова. Можно лишь предполагать, что позже он пожалел об этом решении, так как уже в Финской войне в 1940 году выяснилась полная неспособность Ворошилова, так что Сталин был вынужден заменить его на посту наркома. В Великой Отечественной войне он тоже не имел успеха как командующий армией, поэтому он по решению Центрального Комитета был отправлен в резерв, но, как ни странно, остался членом Политбюро.

Все эти обстоятельства, видимо, способствовали тому, что подозрения и доносы против Тухачевского в уже и без того накалённой атмосфере поиска и разоблачения агентов попали на благодатную почву у Сталина. Таким образом руководство Красной Армии в конечном счёте было перебито, хотя для подозрений и обвинений в предательстве и агентурной деятельности, очевидно, не было никаких доказательств.

Трое из пяти маршалов и важнейшие генералы Красной Армии во главе с Тухачевским не избежали судьбы быть приговорёнными и расстрелянными как якобы агенты фашистского вермахта. Тогда же было арестовано и расстреляно большое количество командиров и высших офицеров Красной Армии, многие были приговорены к лагерям. Но закрытый процесс против армейского руководства и против «бухаринской группы» произошёл лишь примерно через год после пленума ЦК, задавшего курс и обоснование для продолжения кампании террора.

О закрытом процессе против Тухачевского и генералов известно мало, но из речи Сталина, которую он произнёс 2 июня 1937 года на расширенном заседании военного совета, можно узнать, что для этого процесса был сфабриковано новое подполье, с помощью которого армейское руководство вместе с вождями правого уклона в ВКП(б) было обвинено в совместном военно-политическом заговоре. Политическими руководителями попытки насильственного государственного переворота был изображены Троцкий (всегда представляемый на московских процессах вдохновителем), Бухарин, Рыков и, как ни странно, только сейчас арестованный член Политбюро Рудзутак, а военными руководителями — Тухачевский, Якир, Уборевич, Корк, Эйдеман и Гамарник, к которым теперь был добавлен бывший нарком внутренних дел и шеф ОГПУ Ягода.

Сталин в своём выступлении утверждал, что все эти генералы, занимавшие высшие посты в Красной Армии, — шпионы и агенты германского фашистского рейхсвера, уже давно состоявшие у него на службе.

Это была странная речь, из которой было достаточно ясно, что не существовало прямых доказательств для этого серьёзного обвинения. Рудзутак всё отрицает, сказал Сталин, но он видел, как плакали генералы, когда их уводили.

Затем он заговорил в совершенно непривычной манере о причинах, которые привели военных к предательству. Они не контрреволюционеры и их шпионаж также не имеет внутренних причин в Советском Союзе, а имеет только внешние, которые, по его словам, произошли из сотрудничества с рейхсвером. Было бы также бессмысленно искать причины в их социальном происхождении или в политических уклонах. Они невольно попали в руки органов разведки рейхсвера и были завербованы, причём необычными средствами.

В этом контексте Сталин ещё раз сослался на статью на эту тему в «Правде», в которой описывались методы вербовки шпионов иностранными разведками. При вербовке генералов якобы сыграла особую роль красивая агентка немецкой разведки по имени Жозефина, соблазнявшая жертв. После того как те попадали на крючок шантажа, от них требовали всё бо́льших услуг: сначала небольшие сведения, затем всё более важные, затем они получали задание подготовить переворот, захватить Кремль и ликвидировать советское правительство. «Хотели из СССР сделать вторую Испанию», сказал Сталин и затем очень подробно рассказал о методах вербовки и последующем постепенном расширении шпионской деятельности. При этом он многократно подчеркнул особую красоту этой соблазнительной дамы — новой Маты Хари, словно представляя проект сценария шпионского фильма.

Спекулятивный характер этих весьма странных рассуждений был достаточно очевиден. К этому добавилось признание, что советские контрразведывательные органы потерпели полное фиаско, так как они ничего не знали до последней минуты.

«Наша разведка по военной линии плоха, слаба, она засорена шпионажем. Наша разведка по линии ГПУ возглавлялась шпионом Гаем, и внутри чекистской разведки у нас нашлась целая группа хозяев этого дела, работавшая на Германию, на Японию, на Польшу сколько угодно, только не для нас»9.

Сталин сказал прямо: «Разведка — это та область, где мы впервые за 20 лет потерпели жесточайшее поражение».

И далее: «Мы эту сторону прозевали. Вот почему у нас разведка плоха, и в этой области мы оказались битыми, как ребятишки, как мальчишки»10.

Никогда никто не слышал раньше такого тона от Сталина, и трудно сказать, был ли он действительно убеждён в дезинформации, переданной ему через чехословацкого президента Бенеша, или он лишь демонстрировал это, чтобы хоть как-то придать убедительности невероятному утверждению о предательстве всего руководства Красной Армии. Во всяком случае, выражения Сталина свидетельствовали о какой-то неуверенности, причём было также странно, что человек, нёсший за это прямую ответственность, нарком Ворошилов, остался нетронутым и не был подвергнут критике.

Бухарин, которого теперь связали ещё и с военным заговором, на пленуме ЦК энергично защищался от обвинений, когда с ним обращались, словно с уличённым предателем. На требование признаться он ответил: «Я не Зиновьев и Каменев и лгать на себя не буду».

На что Молотов резко ответил: «Не будете признаваться, этим и докажете, что вы фашистский наймит [...]. Арестуем — сознаетесь!»11.

Бухарин, так же как и Рыков, был арестован ещё на пленуме ЦК и должен был провести больше года в следственной тюрьме, где «следствие» ломало их сопротивление сильнейшим психологическим террором, угрожая использовать насилие против его жены и маленького сына. В тюрьме он написал многочисленные письма Сталину, в которых он утверждал свою невиновность и заверял, что он уже семь лет не имел никаких расхождений с партией и Сталиным. Но это не интересовало Сталина; он больше не удостоил его каким-либо ответом.

Бухарин знал, что Сталин желал его головы, хотя он не мог понять этого и отчаянно искал ответ. Поскольку ему по крайней мере позволили писать в своей камере, он, несмотря на пережитые мучения, смог поддерживать свой дух. В это время он написал свои «Тюремные рукописи»: две книги — «Социализм и культура» и «Философские арабески. Диалектические очерки», две важные работы по теории социализма и по марксистской философии, которыми он к тому же опроверг абсурдное утверждение Сталина, что он не является марксистским теоретиком.

Как выглядела попытка Сталина теоретически оправдать политику террора? С этой целью он в настоящей авантюрной манере сфальсифицировал марксистский взгляд на классовую борьбу и её роль в развитии общества. Как известно, Маркс считал, что победивший пролетариат, завоевав в революции власть и укрепив её, войдёт в период построения социалистического общества. Этот переходный период, по Марксу, даёт возможность вести неизбежную при преобразовании общественных условий классовую борьбу наиболее разумным и гуманным образом. Каким образом это понимать? Конечно, в том смысле, что формы применения насилия и принуждения будут отходить в прошлое по мере того, как новое общество будет продвигаться в своём развитии и всё больше людей на собственном опыте смогут убедиться в преимуществах социализма.

Конечно, это зависело бы от конкретных исторических условий, в которых будут происходить эти ещё неизбежные классовые сражения. Но не было никакой причины предполагать, что классовая борьба, после того как правившие классы окончательно побеждены и потеряли свою экономическую базу и своё влияние, должна была бы тем более обостряться, чем более развивается социализм. Однако именно это утверждал Сталин для оправдания своей политики не только безмерного обострения классовой борьбы до степени, близкой к гражданской войне, но и физического уничтожения внутрипартийных оппозиционеров.

«Необходимо разбить и отбросить прочь гнилую теорию о том, что с каждым нашим продвижением вперёд классовая борьба у нас должна будто бы всё более и более затухать, что по мере наших успехов классовый враг становится будто бы всё более и более ручным. […] Наоборот, чем больше будем продвигаться вперёд, чем больше будем иметь успехов, тем больше будут озлобляться остатки разбитых эксплуататорских классов, тем скорее будут они идти на более острые формы борьбы, тем больше они будут пакостить Советскому государству, тем больше они будут хвататься за самые отчаянные средства борьбы как последние средства обречённых»12.

Но в этой логике Сталина было странно то, что вопреки его оправданию, ни один член бывших правящих классов, экспроприированных помещиков и капиталистов, не был обвинён, приговорён и расстрелян — лишь ведущие работники Коммунистической партии, Коммунистического Интернационала, советского правительства и Красной Армии. Они теперь внезапно превратились в «остатки разбитых эксплуататорских классов»? Очевидно, Сталин считал, что классовая борьба как следствие успехов социализма переместилась в саму Коммунистическую партию, так что необходимые внутрипартийные дискуссии и споры о путях и методах социалистического строительства неизбежно становятся формой агентурной деятельности на службе враждебных сил и держав. Это настолько ужасающая деформация и фальсификация марксистской теории, к тому же представленная настолько примитивным псевдоаргументом, что трудно объяснить, как такие взгляды, не имеющие абсолютно ничего общего с теоретическим мышлением, могли объявляться творческим развитием марксизма.

Сталин, однако, и раньше заявлял, что идеологический и теоретический уровень не только членов партии, но и партработников слишком низок, так что под влиянием остатков вражеских сил могли произойти массовая идеологическая дезориентация и путаница.

«Понятно, что эти пережитки не могут не являться благоприятной почвой для оживления идеологии разбитых антиленинских групп в головах отдельных членов нашей партии. Добавьте к этому не очень высокий теоретический уровень большинства членов нашей партии, слабую идеологическую работу партийных органов, загруженность наших партийных работников чисто практической работой, отнимающую у них возможность пополнить свой теоретический багаж, — и вы поймёте, откуда берётся та путаница по ряду вопросов ленинизма в головах отдельных членов партии, которая нередко проникает в нашу печать и которая облегчает дело оживления остатков идеологии разбитых антиленинских групп»13.

Однако низкий теоретический уровень даже высокопоставленных работников вплоть до Политбюро был отнюдь не следствием перегруженности хозяйственно-политическими задачами, как считал Сталин, а происходил из целого ряда причин. К ним принадлежало систематическое исключение и уничтожение важнейших теоретических голов большевистской партии после смерти Ленина, например, Троцкого, Зиновьева, Каменева, Бухарина, Рязанова, Преображенского, Раковского и многих других, так как Сталин претендовал быть вождём и единоличным правителем также и в вопросах идеологии и теории. Поскольку его теоретические знания и способности можно оценить максимум как средние, и поскольку он был склонен к схематическим упрощениям и догматизации, вульгаризировал марксистскую теорию в прагматической манере, сводя и упрощая её до лозунгов, директив и категоричных тезисов для оправдания непосредственно утилитарных политических действий, то из этого вытекало прогрессирующее снижение теоретического уровня. Но следствием этого было не столько проникновение якобы «антипартийных» взглядов, сколько общее снижение теоретического мышления. Подрастающие научные силы партии — для этого специально был создан «Институт красной профессуры» — обучались уже в духе этого куцего, вульгаризованного и деформированного марксизма и воспитывались так, чтобы принимать взгляды Сталина как путеводные указания и пределы марксистского теоретического мышления. Их самая главная задача теперь могла состоять лишь в популяризации таковых и защите от всяких других, «антипартийных» взглядов.

В этих условиях гибель теоретической работы и снижение теоретического уровня партии были неизбежны, так как это было одним из прямых последствий правления сталинизма.


2Л. Д. Троцкий. Преступления Сталина. М., Изд-во гуманитарной литературы, 1994. Стр. 207.
3И. В. Сталин. О недостатках партийной работы и мерах ликвидации троцкистских и иных двурушников: Доклад на Пленуме ЦК ВКП(б) 3 марта 1937 года. Сочинения, т. 14, стр. 151.
4Там же, стр. 154.
5Там же, стр. 156.
6И. В. Сталин. Заключительное слово на Пленуме ЦК ВКП(б) 5 марта 1937 года. Сочинения, т. 14, стр. 174–175.
7И. В. Сталин. О недостатках партийной работы и мерах ликвидации троцкистских и иных двурушников: Доклад на Пленуме ЦК ВКП(б) 3 марта 1937 года. Сочинения, т. 14, стр. 164.
8Л. Д. Троцкий. Итоги процесса. Бюллетень оппозиции, № 65, апрель 1938.
9И. В. Сталин. Выступление на расширенном заседании Военного Совета при Наркоме Обороны 2 июня 1937 года. Сочинения, т. 14, стр. 224–225.
10Там же, стр. 225.
11Прим. переводчика. Цит. по: Д. А. Волкогонов. Сталин. Политический портрет. Гл. 6. — М: Новости, 1992. Согласно Волкогонову, этот диалог произошёл на заседании комиссии пленума по делу Бухарина и Рыкова, а не на общем заседании. Поэтому в стенограммах пленума он отсутствует, хотя и на общем заседании Бухарин в своём выступлении высказывался аналогично. Однако у Волкогонова не указан источник.
12И. В. Сталин. О недостатках партийной работы и мерах ликвидации троцкистских и иных двурушников: Доклад на Пленуме ЦК ВКП(б) 3 марта 1937 года. Сочинения, т. 14, стр. 166.
13И. В. Сталин. Отчётный доклад XVII съезду партии о работе ЦК ВКП(б) 26 января 1934 г. Сочинения, т. 13, стр. 349–350.