yury_finkel: (Default)
[personal profile] yury_finkel


3.4. Сталинизм и общественное сознание

Преобразование общественного сознания советского народа в процессе строительства социализма по многим причинам было чрезвычайно трудной, сложной и длительной задачей. Одним из его объективных условий была прежде всего классовая структура и состав населения после Октябрьской революции, а также содержание, формы и традиции его общественного сознания, определённые его материальными условиями жизни.

При этом важнейшую роль играл также тот факт, что духовная эволюция русского народа существенно отличалась от эволюции западноевропейских стран. Большинство населения (примерно 70%) было ещё неграмотно; идеи западного просвещения затронули лишь чрезвычайно малую часть интеллигенции и ещё меньшую часть дворянства, правившего в деревне. Глубокие корни в сознании народа имели вера в царское правление как в порядок, установленный по божьей воле, и духовное господство православной религии, которое укреплялось единством царизма и русской православной церкви. По этим причинам едва ли можно получить сколько-нибудь верную картину о состоянии общественного сознания населения Советской России после Октябрьской революции, установления советской власти и перехода к мирному строительству с социалистической перспективой.

После установления советской власти рабочий класс стал правящим классом, взявшим власть под руководством большевистской партии и таким образом взявшим на себя ответственность за дальнейшую судьбу России. Революционные битвы за завоевание власти и огромные новые задачи, которые должны были взять на себя в первую очередь представители рабочего класса, несомненно, придали большой импульс развитию их классового сознания. Но это политическое сознание было во многих отношениях ещё очень туманным, социалистическая цель революции была в то же время связана с совершенно разными нереалистическими и отчасти утопическими идеями, а конкретный путь к социализму был ещё совершенно неясен.

Поэтому одной из важнейших и труднейших задач большевиков, наряду с решением неотложных практических проблем при восстановлении экономики, было повышение общего культурного уровня не только рабочего класса, но и, главным образом, крестьянства, которое количественно было намного больше и было в основном безграмотно. Ленин тогда часто говорил, что все насущные задачи социалистического строительства по сути можно свести к «культурной революции», поскольку при ликвидации безграмотности нужно было в то же время распространять элементарные политические, культурные и технические знания для создания духовных условий развития общества в социалистическом направлении. Через некоторое время удалось по большей части ликвидировать безграмотность, ввести всеобщее начальное обучение и создать обширную систему просвещения с сотнями новых училищ, вузов и университетов. На этой основе можно было преодолеть прежнюю культурную и цивилизационную отсталость. Эта культурная революция была существенной частью социалистического строительства и в то же время решающей предпосылкой дальнейшего прогресса.

В этом переходном периоде от капитализма к социализму таким образом произошла постепенная трансформация общественного сознания, которая вначале была, по-видимому, скорее уходом от унаследованного образа мыслей и идей старых царских условий, чем принятием социалистических идей. Это было, с одной стороны, реакцией на столь радикально изменившиеся общественные условия, а с другой — результатом интенсивного идеологического влияния, связанного с общим внедрением просвещения. При этом происходила решительная борьба против идей, ценностей и морали буржуазной идеологии, в которой преобладали эгоизм, собственничество, неуважение к коллективным и общественным нуждам и потребностям; теперь пропагандировались идеи социальной справедливости и коллективной работы на общее благо, чаще всего связанные с базовыми идеями равенства.

Однако ещё продолжала играть существенную роль тесно связанная с царизмом православная вера, за многие века глубоко укоренившаяся в широких слоях населения, естественно, прежде всего среди крестьянства. С другой стороны, новое социалистическое содержание общественного сознания могло возникнуть и укрепиться лишь постольку, поскольку в общественной действительности уже возникли материальные основы для этого и поскольку такой образ жизни стал практически возможным. По легко объяснимым причинам, связанным с общей отсталостью, можно предположить, что это было возможно лишь отчасти и по сути ограничивалось индустриальными центрами. Прогресс в восстановлении экономики сначала лишь в весьма умеренной степени проявился в повышении материального уровня жизни, так что социалистическую ориентацию в общественном сознании, вероятно, можно предполагать лишь в тех частях населения, которые стремились к социалистической цели и работали для неё, так как они считали этот путь решением проблем. Это, конечно, была лишь сознательная часть рабочего класса, то есть ничтожное меньшинство.

По всей видимости, можно в целом констатировать, что эта труднейшая задача была целенаправленно решена советским обществом, и притом с результатом, заслуживающим восхищения, так как для этого не существовало ни опыта, ни примеров. Уже одно то, в какой мере у людей пробудилась склонность к знанию и учению, а затем стала характерной чертой образа жизни в Советском Союзе, заслуживает большого уважения. Ленин был совершенно прав, говоря, что культурная и цивилизационная отсталость страны не обязательно является препятствием для строительства социалистического общества, так как её можно преодолеть в догоняющем развитии. Это убедительно доказали практические достижения политики просвещения, но, несмотря на это, чувствовалось, что отсталость в других областях ещё долго влияла на дальнейшее развитие культурной жизни и общественного сознания, главным образом потому, что для её преодоления была нужна более богатая материальная основа — условия жизни, жильё, инфраструктура, службы, повышенное благосостояние, — чем можно было создать за короткое время.

Кроме того, из-за отсутствия демократического опыта и традиций уделялось слишком мало внимания демократическим аспектам не только общественно-политической, но и культурной и духовной жизни при социализме. Из-за этого методы, средства и образ действия сталинизма нашли в духовной сфере в самом широком смысле слова относительно благоприятные условия. Без особых затруднений можно было включить давнюю традицию отношений между начальством и подчинёнными в руководящую роль партии, а применение методов и средств давления, принуждения и насилия и в этой сфере, казалось, действовало сильнее, чем отношения взаимного уважения, открытого обсуждения и терпеливого убеждения.

Этот путь начался ещё очень рано изгнанием большого числа интеллектуалов, не принявших советскую власть; но это деяние ещё не может быть вменено в вину возникшей позже сталинистской системе власти, так как оно произошло ещё при Ленине и при большом участии Бухарина. Вероятно, РКП(б) в то время ещё не была способна прямо столкнуться со своими идеологическими противниками, боялась слишком большого усиления контрреволюционных сил и потому использовала это насильственное решение. Но, с другой стороны, этим была подготовлена почва, на которой позже смогли расцвести сталинские методы идеологических манипуляций, опеки и подавления. Однако постановление ЦК от июля 1925 года недвусмысленно потребовало, чтобы в отношении литературы проявлялся

«величайший такт, осторожность, терпимость […] Марксистская критика должна решительно изгонять из своей среды всякое претенциозное, полуграмотное и самодовольное комчванство. […] Партия должна всемерно искоренять попытки самодельного и некомпетентного административного вмешательства в литературные дела»1.

В разработке этого постановления принимал участие Луначарский, занимавший пост наркома просвещения; после этого он ещё некоторое время оставался на этом посту.

Однако от такого отношения к литературе партия отходила по мере того, как сталинская система власти расширялась, подчиняла себе идеологическую и духовную жизнь советского общества и формировала её под свои нужды.

До сих пор отсутствуют серьёзные исследования этой стороны развития советского общества, хотя она тоже существенно важна для понимания функционирования и гибели советского социализма. Из-за этого здесь можно представить только некоторые аспекты.

Насильственное вмешательство в процессы развития общественного сознания проявилось в отношении Коммунистической партии и советского государства к религии, глубоко укоренившейся в народе, главным образом среди крестьянства. Отношение к религии почти исключительно было связано с тем фактом, что русская православная церковь и её клир были не только опорой царского самодержавия, но и фактически частью царского государства. Из-за этого она и расценивалась в целом как контрреволюционный элемент. Вне всякого сомнения, сопротивление контрреволюционных сил необходимо было сломить, но проблема, как именно советское государство должно относиться к церкви и религии, а также к верующим и их вере, была, в сущности, сложнее, так как она не ограничивается государственной функцией и контрреволюционной ролью церкви.

Ликвидация церкви как контрреволюционного элемента не должна быть тождественна с её общим подавлением; при доброй воле, вероятно, нашлись бы священнослужители с по крайней мере нейтральным отношением к советскому режиму. Но ещё сложнее было отношение к верующим и их религиозной вере. Эта проблема, очевидно, не решается только тем, что религия объявляется предрассудком, и тем, что влияние религиозной веры и церкви пытается преодолеть с помощью агрессивной пропаганды особая организация, задорно называющая себя «Союз Воинствующих Безбожников». И ещё меньше помогает, если эта организация ставит себе планы, за какое время скольких верующих «убедить» и сколько церквей закрыть. Оставить веру для религиозного человека — очень трудное дело, глубоко вторгающееся в его психику, в мир его мыслей и чувств. Ошибочно полагать, что здесь речь идёт только о научных аргументах, которые человек, обладающим каким-либо образованием, должен воспринять. Такое предположение не понимает специфику религиозной веры, которая живёт на другом уровне человеческого сознания, в отличие от научного познания, и потому она вряд ли доступна рациональным аргументам. Хочет ли кто-то или не хочет продолжать верить — это его личное решение, это не касается государства, тем более, если существует строгое разделение государства и церкви, что обязательно для социалистического государства. Гражданин имеет законное право быть верующим любой религии или быть атеистом. Когда религиозный человек ищет выхода из веры, тогда не помогает никакое принуждение, а лишь терпение, собственный жизненный опыт в обществе, собственный поиск познания и личная борьба со своими сомнениями, чему может помочь терпеливое распространение знаний о возникновении, сущности, историческом развитии и роли религий в истории человечества.

Несомненно, организованные действия атеистической организации безбожников в Советском Союзе принесли больше вреда, чем пользы, и затруднили формирование и укрепление социалистического характера общественного сознания, в основном в крестьянских слоях населения. Вероятно, они чаще всего вели к возникновению некого расщеплённого сознания. Чтобы жить спокойно, демонстрировалось советское гражданское сознание, а религиозные убеждения оставлялись для себя лично, однако иконы оставались в спальне и продолжали почитаться. Вероятно, можно было более терпимо и мирно относиться к тем священнослужителям, которые не были враждебны к советской власти, и уважать тот факт, что довольно большая часть населения — верующие и хотят такими оставаться. Это никак не помешало бы им принимать участие в социалистическом строительстве.

Это мнение возобладало только после начала фашистского вторжения в СССР, когда нужно было мобилизовать все силы на защиту родины. Конечно, трудно сказать, какова была доля нехватки опыта и знаний в подавляющих методах преодоления религии, но, по-видимому, сталинистское мышление со своим догматизмом и доктринёрством сыграло в этом наибольшую роль. (Кстати, масштабы, в которых русская православная церковь вновь приобрела влияние после распада социализма в России, ясно показывают, что длившиеся десятилетиями попытки бороться против религии таким образом едва ли возымели действие, и даже напротив, возымели противоположное действие).

Более важными для развития и типа общественного сознания советского народа, и особенно его политически и общественно наиболее активной части, были искажения и деформации, возникшие под прямым влиянием сталинистской идеологии. После того как сталинская система полностью созрела и в «Кратком курсе» нашла своё окончательное оформление, Сталин на большом совещании с пропагандистами по случаю выхода этой книги, которая по праву называется также «Энциклопедией сталинизма», заявил, что теперь нужно обучать и воспитывать кадры на её основе, чтобы они могли активно выполнять все функции в партии, государстве, экономике, культуре, науке и армии. Кадры, которые имел в виду Сталин, были теперь в основном совершенно новым поколением функционеров, больше не отягощённых прошлыми событиями и знавших о них лишь косвенно, и притом уже в сталинской версии.

«Краткий курс» давал кадрам идеологию и теорию как каноническое собрание догм, которые всегда были сформулированы или по крайней мере отредактированы самим Сталиным с использованием ленинских цитат. Но образование и воспитание кадров не должно было ограничиваться только знанием, которое можно было зазубрить. При этом должны были возникать ещё и убеждения, которые укореняются в психической структуре людей, проявляясь в специфическом образе мысли и поведения. Таким образом, как субъективная сторона сталинской системы, возникла также совершенно особая общественная психология со специфическими чертами. Она базировалась на основах и структурах сталинской системы правления и дополняла её, причём она могла также принимать индивидуальные формы и проявления. В целом эта особая общественная психология была искажённым отражением и интерпретацией этой системы правления и её способа работы, в центре которой стояли партия и государственная власть. Она также сформировала ложное сознание, через призму которого воспринималась общественная реальность. Но она в то же время была необходимой предпосылкой для функционирования системы, так как эта система могла действовать согласованно, в духе директив и решений руководства, только в том случае, если её члены вели себя и думали соответственно и предсказуемо. Это обеспечивалось индивидуальным усвоением сталинистского образа мыслей, который в то же время постоянно требовался и в коллективе. Что является характерными чертами этого по-сталински сформированного образа мыслей?

Исходным пунктом всего этого является концепция партии, её структуры и её роли, причём высшая руководящая верхушка, Политбюро и особенно первый секретарь имеют выдающуюся важность. Хотя официально всегда утверждалась коллективность руководства, первый (или генеральный) секретарь в сталинской системе — после того как она стала господствующей — имел столь большую власть, что в конечном счёте он единственный принимал решения, а членам Политбюро не оставалось ничего другого, кроме как соглашаться, даже если они имели другое мнение.

После смерти Сталина Маленков вынужден был впервые заявить об этом перед Центральным Комитетом КПСС на заседании в июле 1953 года. Хотя тогда все члены Политбюро утверждали, что никогда больше не допустят такого ненормального и вредного явления, вскоре выяснилось, что та же тенденция появилась и у преемников Сталина. Уже Хрущёв вновь начал произвол в решениях и действиях, а Брежнев настолько выстроил своё положение как генерального секретаря, что принимал важнейшие решения с помощью своих советников, а остальные члены руководства могли лишь соглашаться. Эта тенденция превознесения человека, находящегося на верхушке власти, была врождённой особенностью системы партийной структуры и не особо зависела от личного характера соответствующего генерального секретаря. Здесь царил иерархический порядок власти, требовавший субординации и дисциплины. От личных качеств если что-то и зависело вообще, то лишь степень, в которой кто-то использовал эти возможности.

Для сталинских кадров партия и её руководство были инстанцией с почти мистическим характером, принадлежать к ней было высшей честью, так как этим ты становился как бы в ряды армии, как уже сказал Сталин в 1924 году на похоронах Ленина. Превознесение партии культовыми обрядами постепенно настолько расширилось, что отношение к ней приобрело как бы религиозный характер. От её членов и низовых работников требовалась не только строгая субординация и дисциплинированное выполнение решений, но и их некритическое принятие, поскольку никто из членов партии не может быть умнее руководства; в нём сосредоточена «коллективная мудрость» партии.

Но такая интерпретация основывалась на полном искажении «демократического централизма», как уже указано выше. Тот, кто имел в основополагающих вопросах другое мнение, или даже критиковал действия руководства, таким образом противопоставлял себя «линии партии», даже если его аргументы и мысли были правильными. Если он не был готов публично отказаться от своих «ошибочных взглядов», то это уже считалось «борьбой против партии» и в конце концов приводило к организационным мерам. Угроза исключения из партии была острым оружием, поскольку исключение сказывалось на работе и на жизни исключённого. Сначала последствием была зачастую лишь потеря работы и дурная слава, потом добавились криминализация и преследования, а в апогее репрессий очень часто — приговоры к большим срокам или к смерти за «антисоветскую и контрреволюционную деятельность». Результатом, естественно, стало то, что серьёзные дискуссии и фактические споры об основополагающих вопросах партийной политики уже не могли происходить. Поэтому масса членов и работников партии всегда и по большей части искренне соглашалась с партийной линией, совершенно независимо от того, что большинство из-за недостаточного уровня политического и теоретического образования совершенно не были способны оценить её по фактам. Это с необходимостью вело к тому, что беспринципный конформизм стал основой поведения. Естественно, так не могли возникать устойчивые политические позиции и убеждения, основанные на специальных знаниях и критическом анализе, было проще и удобнее колебаться вместе с соответствующей линией партии, когда та изменялась.

Отсюда возникла слепая вера в начальство, которая в ВКП(б) и в советском государстве смогла возобладать тем легче, что она имела долгую традицию ещё в царской системе. Чем меньше становилось число старых большевиков в партии, которые ещё были соратниками Ленина, тем больше угасали внутрипартийные дискуссии, поскольку к тому времени все критики сталинской партийной линии были исключены, подвергнуты преследованиям, арестованы или убиты.

Это должно было в широком масштабе повлиять и на всё развитие общественного сознания, хотя такие влияния очень трудно обнаруживать. Вера в то, что у начальства всё под контролем и оно лучше знает, что нужно делать, вероятнее всего имела то последствие, что развилась по сути определённая деполитизация общественного сознания большинства населения, у которого и без того было достаточно забот о своих бытовых проблемах. В среде прогрессивной интеллигенции, приветствовавшей Октябрьскую революцию и социалистическую перспективу, тем временем произошло некоторое отрезвление и разочарование, поскольку по мере формирования сталинской системы правления всё больше ограничивалась свобода литературного, художественного и научного творчества, и, совершенно вопреки решению ЦК в 1925 году, осуществлялась мелочная опека и политико-идеологическая манипуляция со стороны догматических чиновников от культуры, отчасти даже со стороны самого Сталина, вмешивавшегося во все области литературы, искусства и науки. Это привело не только к многочисленным конфликтам, но и к тому, что страну покинули выдающиеся художники. Кроме того, литературному и художественному творчеству препятствовало и душило его идеологическое давление. Чтобы избежать конфликтов и их последствий, многие избрали путь конформизма, то есть поверхностного приспособления к политико-идеологическим предписаниям; а в данных условиях для многих это была единственная практическая возможность. Это привело в литературе к зачастую весьма противоречивым и неоднозначным произведениям, так как они в определённой мере способствовали прославляющей и приукрашивающей интерпретации официальной пропаганды, но в то же время, по крайней мере отчасти, пытались дать правдивую картину общественных и личных проблем жизни при социализме.

Конечно, с большими успехами экономического строительства возник и энтузиазм и заслуженная гордость большими достижениями, особенно в рабочем классе, так что согласие с политикой партии росло. Однако о настроении среди сельского населения после завершения коллективизации сельского хозяйства можно лишь строить предположения. Хотя сельскохозяйственное производство медленно восстанавливалось и укреплялось, однако никто больше не слышал и тем более не ощущал чего-либо из масштабных обещаний и заявлений Сталина, что Советский Союз за несколько лет станет крупнейшим производителем зерна в мире и что всё колхозное крестьянство будет иметь обилие продуктов.

Жизнь сельского населения продолжала быть очень бедной. Однако то, как это сказалось на его сознании, не проявлялось публично. Ритуальные демонстрации в больших городах, происходившие по определённым случаям, например, в честь годовщины Октябрьской революции, создавали видимость полного согласия населения с политикой руководства. Но это было в лучшем случае лишь полуправдой, потому что внятная критика реальных условий уже не могла появиться, и несомненно существовавшее недовольство многими вещами не выражалось публично. Однако в руководстве партии и государства это создавало иллюзию, что народ един с партией и полностью одобряет и поддерживает её политику. Функционеры партийной верхушки тоже не особо интересовались тщательным исследованием того, что́ на самом деле думают массы населения. Но в своём по большей части ложном сознании общественной реальности они имели лишь искажённое представление об этом, став в определённой мере жертвами своей собственной пропаганды.

Не существовало тщательного анализа общественной действительности формировавшегося сталинизма со всеми его противоречиями и недостатками, как неизбежными, так и теми, которых можно было избежать, с помощью инструментария исторического материализма и материалистической диалектики, чтобы можно было объективно оценить достигнутую ступень развития, найти сделанные ошибки и их причины и предложить и осуществить необходимые коррективы. При сталинской деформации и догматизации марксизма возникало также всё более и более поверхностное отношение к теории марксизма в целом, и это было характерной чертой сталинистского мышления. Сведённый к немногим догматически сформулированным ведущим принципам, сталинский марксизм-ленинизм не годился для теории. Он был препарирован для заучивания наизусть, но революционно-критический дух подлинного марксизма при этом потерялся, и даже более того, такой дух стал подозрительным, так как он не признавал достигнутое состояние окончательным, а постоянно побуждал к критическому анализу и к дальнейшему развитию.

Огромное преимущество социализма — иметь в марксистской теории и её методах научный инструмент постоянного самоанализа и самокоррекции — был утерян при сталинском сокращении и деформации марксизма, при его превращении в догматическую систему «марксизма-ленинизма», и это имело долговременные последствия для всего развития социализма. Вместо творческого дальнейшего развития марксистской теории в связи с новыми задачами и проблемами социалистического строительства, эта необходимая работа была прекращена, так как теперь лишь Сталин должен был иметь право обогащать марксистскую теорию, в то время как марксистские учёные в области общественных наук ограничивались толкованием и пропагандой так называемых открытий Сталина. Поколения марксистских учёных формировались и воспитывались в этом духе и были вынуждены, несмотря на свои знания, подчиняться сталинскому способу мышления, или же они, усвоив его, сами были столь деформированы, что даже не осознавали необходимости другого метода работы.

Сталин, так же как и его преемники, постоянно ссылался на марксизм-ленинизм как на теоретическую основу своей политики. Но не находится серьёзного теоретического обоснования его важнейшим решениям, которое основывалось бы на анализе результатов предыдущего развития, так как ссылка на подходящие цитаты не может заменить их. Ещё более формалистическое поверхностное отношение к марксистской теории в руководстве КПСС после смерти Сталина проявилось и в том, что больше в Политбюро никогда не появлялась сколько-нибудь заметная теоретическая голова. Потому что Суслова, который в качестве секретаря по идеологии и некоего серого кардинала десятилетиями заботился о господстве сталинистской идеологии, на самом деле нельзя назвать теоретиком. Все последующие первые или генеральные секретари окружали себя подчинёнными советниками и опирались на их взгляды и заготовки.

Но и Сталин не вёл себя последовательно в согласии со своими принципами. Во многих принципиальных вопросах он выражал взгляды, совпадающие с концепциями марксизма; он достаточно точно знал, что можно и нужно говорить публично, не важно, что́ именно ты думаешь об этом втайне, и то, что ты на практике действуешь иначе. Ярким примером является его отношение к антисемитизму. Сталин, конечно же, знал, что антисемитизм не укладывается в марксистские концепции, поэтому он публично высказывался в этом духе. Например, он заявлял:

«Антисемитизм, как крайняя форма расового шовинизма, является наиболее опасным пережитком каннибализма. […] Поэтому коммунисты как последовательные интернационалисты не могут не быть непримиримыми и заклятыми врагами антисемитизма»2.

Но это чистое лицемерие, так как втайне Сталин никогда не оставлял своих антисемитских взглядов, наоборот: с его возрастом они даже усилились. Уже тот факт, что он объявил антисемитизм формой каннибализма, указывал, что здесь что-то не сходится, так как приравнивание к каннибализму — просто глупость. Но важнее то, что Сталин в узком кругу зачастую изрекал самые дикие антисемитские предрассудки, что доказано многочисленными свидетелями. Кроме того, он вовсе не думал строго преследовать и наказывать антисемитизм, так как он сам употреблял такие оскорбления. Это, например, происходило в уничижительных спорах с Троцким, Каменевым и Зиновьевым, когда они в общей оппозиции выступали против Сталина3.

Сталин позже для своих противников и критиков ввёл термин «двурушничество», но он сам всегда был двурушником, так как во многих случаях он словно действовал по-разному разными руками.

В беседе с писателем Эмилем Людвигом он ответил на его вопрос, решает ли он важные вопросы сам:

«Нет, единолично нельзя решать. Единоличные решения всегда или почти всегда — однобокие решения»4.

В этом он, конечно, был прав, но это было предназначено лишь для публики. На практике он уже с некоторого времени привык решать очень важные вопросы в одиночку, и это позднее приняло действительно опасные масштабы, что вынужден был признать Маленков в уже упомянутой речи на пленуме в июле 1953 года.

В беседе с полковником Робинсом Сталин весьма скромно сказал: «Куда мне с Лениным равняться?»5 И в этом он, конечно, был прав, но это вовсе не было его убеждением, так как он именно верил в то, что он есть «Ленин сегодня», как он собственной рукой вписал в свою биографию.

Как выяснилось, мышление, культивируемое в сталинизме, вполне соответствовало очень «гибкому» отношению к принципам марксизма. Это у многих проявилось в их столь же гибкой готовности сменить теоретические взгляды, если приходили новые политические указания от вышестоящих инстанций, безо всякого критического анализа. При таком отношении, естественно, нельзя получить твёрдых убеждений, а теоретическая честность при этом неизбежно гибнет.

Ужасающе скорая теоретическая гибель КПСС, по моему мнению, была вызвана в основном связанной со сталинизмом деформацией и схематической догматизацией марксистской теории, превращённой в изуродованный «марксизм-ленинизм». Им всегда размахивали как флагом, но оригинальный марксизм не изучался глубоко и не использовался серьёзно как инструмент теоретического анализа общественной реальности для понимания и решения насущных проблем. Неспособность дать объективный и всесторонний анализ всего пути развития социалистического общества Советского Союза независимо от сталинских фальсификаций «Краткого курса» и на основе этого выработать путь для стабилизации и укрепления социализма проявилась уже в закрытом докладе Хрущёва. Она продолжалась и в полной иллюзий программе партии 1961 года, согласно которой за двадцать лет будет построена высшая фаза коммунистической формации. И даже после фиаско этой программы не было критического анализа и предложений, даже сам факт, что программа оказалась иллюзией, замалчивался. Неуверенные попытки развить серьёзную теоретическую концепцию социализма, которые произошли главным образом из-за давления соответствующих стремлений в ГДР, исчерпывались в основном семантическими упражнениями и утверждением, что Советский Союз, в отличие от всех других социалистических стран, уже имеет полностью работоспособный развитый социализм. Заметная часть ведущих работников КПСС было политически и идеологически уже настолько деморализована, что они встали во главе контрреволюции или просто капитулировали. Немало ведущих теоретиков и идеологов вскоре перешли на буржуазные позиции якобы классово нейтральной демократии и капиталистической рыночной экономики, а для краха социализма они не знали другого объяснения, кроме того, что речь шла об утопии.


1Постановление Политбюро ЦК РКП(б) «О политике партии в области художественной литературы» 18 июня 1925 г.: «Правда», 1 июля 1925.
2И. В. Сталин. Об антисемитизме. Ответ на запрос Еврейского телеграфного агентства из Америки. Сочинения, т. 13, стр. 28.
3Поэтому не удивительно, что скрытый антисемитизм процветал даже в кругах высших функционеров КПСС, что я лично вынужден был констатировать. В Москве я вступил в острый спор с Иваном Тимофеевичем Фроловым, с которым я познакомился в 1960 году, когда он был секретарём редакции журнала «Вопросы философии». Мы плотно сотрудничали в подготовке и организации заседаний редакции философских журналов социалистических стран, которые регулярно происходили с 1962 года. Так как мы были согласны в моём критическом отношении к Сталину и в особенности о его искажении и вульгаризации марксистской философии, между нами возникла долгая дружба. Позднее Фролов занялся руководящей деятельностью в ЦК КПСС, после чего стал главным редактором теоретического органа КПСС «Коммунист», и в конце концов поднялся до одного из важнейших советников Горбачёва, а также был избран членом Политбюро. Наши споры о его антисемитизме произошли, по всей вероятности, в начале 1970-х годов, и после того наши отношения стали более прохладными. Я сталкивался также с антисемитскими оговорками и других коллег моего ремесла, и можно считать их симптоматичными для довольно большой части советской номенклатуры.
4И. В. Сталин. Беседа с немецким писателем Эмилем Людвигом 13 декабря 1931 г. Сочинения, т. 13, стр. 107.
5И. В. Сталин. Беседа с полковником Робинсом 13 мая 1933 г. Сочинения, т. 13, стр. 260.

(no subject)

Date: 02/07/2017 08:49 (UTC)
From: [identity profile] alex-dragon.livejournal.com
> которые стремились к социалистической цели и работали для ней,
для неё

(no subject)

Date: 02/07/2017 09:52 (UTC)
rexy_craxy: (Default)
From: [personal profile] rexy_craxy
Большой труд, однако. Предлагаю его для начала "пропустить через" [livejournal.com profile] helghi -- для улучшения стиля ("малое меньшинство", ага :) ), а затем через кого-нибудь (вариант: через "консилиум") из наших "кадровых" ("правящий класс", гм). Тогда можно будет и выложить с уместными замечаниями.

(no subject)

Date: 02/07/2017 11:35 (UTC)
rexy_craxy: (Default)
From: [personal profile] rexy_craxy
Надо сначала весь текст прочесть. Я пока не могу решить, чего будет больше от его распространения: вреда или пользы? :-/